«А это вы можете описать?» Слово и власть

Прогулка по остановкам

Первые три остановки можно прочитать здесь бесплатно — остальное открывается с маршрутом в приложении.

• 1

  Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда

  9 Solyanoy Lane

  

  Этот музей арестовали. В 1949 году экспозицию о блокаде разгромили, директора взяли под стражу, экспонаты уничтожили. Маршрут о поединке слова и власти начинается с музея, которому запретили память.

  Эти кварталы несколько веков были полем боя за право говорить вслух. С одной стороны — власть. С другой — свободное слово. Судить эту борьбу по очкам — занятие довольно сомнительное. Поэтому именно этим мы и займёмся. После каждой остановки обновляем счёт. Первый раунд — здесь, в Соляном городке. Никакой разминки: начинаем сразу с разгрома. Самое невероятное здесь вот что: музей начали собирать, когда история, которую он должен был рассказывать, ещё не закончилась. Блокада продолжалась, город обстреливали, а будущая выставка уже пополнялась. То, что ещё вчера было частью войны, почти сразу становилось экспонатом: оружие, документы, личные вещи, разбитая техника. Город разбирал катастрофу по горячим следам и тут же складывал её в музей. Выставка открылась 30 апреля 1944 года — всего через три месяца после полного снятия блокады. Масштаб стоит представить точно, потому что сегодня его уже не увидеть. Три соединённых корпуса Соляного городка, тридцать семь залов, почти сорок тысяч квадратных метров, десятки тысяч экспонатов. Под потолком висел Як-7 Петра Покрышева, дважды Героя Советского Союза. В залах стояли танки и трофейная техника. Был здесь и трамвай, разбитый прямым попаданием снаряда, — с личными вещами погибших пассажиров внутри. Но музей рассказывал о блокаде не только в масштабе самолётов и танков. Продовольственная карточка. Солдатское письмо. Дневник Тани Савичевой. Вещи, которые помещаются в ладони, рассказывали о городе не меньше, чем вся эта огромная техника. За первые полгода сюда пришли около двухсот пятидесяти тысяч человек. К 1949 году — больше миллиона. Обойдите квартал и посмотрите на дом один по Гангутской улице и дом десять на набережной Фонтанки. Сегодня это отдельные адреса с отдельными вывесками. Тогда — залы одного музея. А теперь — собственно разгром. В феврале 1949 года в Ленинград приехало высшее партийное руководство из Москвы. Началось то, что войдёт в историю как «Ленинградское дело»: аресты, снятия с должностей, уголовные дела. Под удар попал и музей. Сначала ему предъявили идеологическое обвинение. Музей, говорили власти, слишком много рассказывал о самом Ленинграде — о городе, который выстоял в блокаде, о его жителях, о фронте. Получалось, что у Ленинграда есть собственная история подвига. А роль Сталина в этой истории выглядела недостаточно большой. Этого оказалось мало. Появилось второе обвинение — уже уголовное. Якобы орудия в экспозиции были заряжены, мины и гранаты не обезврежены. Для чего? На случай, если Сталин приедет в Ленинград. То есть музей фактически обвинили в подготовке покушения. И вот деталь, после которой весь этот сюжет становится совсем прозрачным: стволы музейных орудий были заранее просверлены и приведены в негодность. Стрелять из них было невозможно. Те, кто выдвигал обвинение, это знали. Эти обвинения не остались на бумаге. В августе 1949 года музей закрыли — формально «на реэкспозицию». Никакой новой экспозиции, конечно, не последовало. Через несколько лет музей ликвидировали окончательно. Военную технику отправили на переплавку, часть экспонатов уничтожили, уцелевшее разошлось по другим музеям города. Репрессии коснулись и тех, кто этот музей создавал. Его первого директора Льва Ракова приговорили к расстрелу; позже смертный приговор заменили двадцатью пятью годами заключения. Другие сотрудники тоже получили лагерные сроки, их семьи — ссылки. То есть уничтожали не только музей и не только его коллекцию. У города отнимали право самому помнить и рассказывать, что с ним произошло. Музей вернулся только в 1989 году — почти через сорок лет. Но из прежних тридцати семи залов ему достался один. Зато коллекцию пришлось собирать заново — и здесь музей буквально вернули городу сами горожане. Фронтовики, блокадники, поисковики приносили то, что десятилетиями хранили дома: документы, письма, вещи. Сегодня в фондах около пятидесяти тысяч предметов. Показать можно лишь малую часть. Итак, первый раунд окончен. Если считать по правилам, которые мы сами придумали, счёт пока в пользу власти: один — ноль. Но победа получилась не окончательной. Музей можно было закрыть, коллекцию — уничтожить и рассеять. Сложнее оказалось сделать так, чтобы люди перестали хранить собственную память. Десятилетиями она оставалась дома — в письмах, документах, фотографиях, вещах. А когда музей вернулся, именно из этих домашних архивов его во многом собрали заново. Так что первый раунд власть выиграла. Матч — как вы понимаете — ещё далеко не закончен. Запомните этот сюжет: когда памяти не оставляют места в публичной жизни, она уходит в частную. В квартиры, письма, семейные архивы. И ждёт своего времени. Сегодня мы увидим это ещё дважды. Потому что иногда большая литература начинается там, где заканчивается право говорить вслух.

  • вход в музей в глубине Соляного переулка
  • сплошную линию корпусов Соляного городка, замыкающую переулок
  • фасад дома 1 по Гангутской улице — там были другие залы музея
  • 🎨

    Экспозицию оформляли ученики Малевича

    Главным художником выставки «Героическая оборона Ленинграда» был Николай Суетин, рядом с ним работала Анна Лепорская — оба супрематисты, ученики Казимира Малевича, в тридцатые перешедшие на Ленинградский фарфоровый завод. Оформлением занимались также К. Иогансен и В. Петров. Художественный язык, вытесненный из советского искусства десятью годами раньше, определил облик главной выставки о блокаде.

  • 📐

    Переезд, который отменили

    Новый музейный комплекс собирались построить у Смольной набережной. В 2017 году выбрали проект «Студии 44» архитектора Никиты Явейна, но на фоне обеспокоенности горожан дальнейший конкурс отменили. В 2019 году одобрили другое предложение — сохранить музей в Соляном городке и постепенно возвращать ему исторические площади.

  • 🌊

    Продолжение у Ладоги

    У музея есть отдельная экспозиция в деревне Коккорево на западном берегу Ладожского озера. Это начало ледовой трассы Дороги жизни: отсюда машины уходили на восточный берег. Городские залы рассказывают о том, как город держался, ладожские — о том, чем он держался.

  🧂Квартал назван по петровским соляным и винным складам, стоявшим здесь с начала XVIII века. В 1870 году на их месте развернули Всероссийскую мануфактурную выставку, а её павильоны потом отдали под музеи — Сельскохозяйственный и Кустарный. Именно залы Сельскохозяйственного музея в 1943 году передали под выставку «Героическая оборона Ленинграда».

  Открыть в Картах
• 2

  Дом у Цепного моста (III отделение)

  набережная реки Фонтанки, 16

  

  Сюда, в Третье отделение, ночью 23 апреля 1849 года привезли Достоевского — за то, что он читал вслух письмо Белинского к Гоголю. По этому делу он получил смертный приговор.

  Двухэтажный особняк на набережной. Ничего особенного: классицизм, скромный фасад, крашеные стены. Мимо такого легко пройти не глядя. И всё же десятилетиями это был один из самых страшных адресов Российской империи. У этого дома удивительно цепкая полицейская карма. Он принадлежал Виктору Кочубею — первому российскому министру внутренних дел. После его смерти вдова продала усадьбу казне. Казна решила профиль не менять: в доме первого министра внутренних дел разместили Третье отделение — политический сыск империи. Министерство внутренних дел отсюда уехало. Интерес государства к чужой внутренней жизни — остался. До этого отделение находилось на Мойке, а теперь перебралось сюда, к Пантелеймоновскому цепному мосту. Очень скоро адрес получил собственное имя — «дом у Цепного моста». Говорить «Фонтанка, шестнадцать» было необязательно. Все и так понимали, куда человека позвали. И что это приглашение лучше не получать. Среди тех, кому такое приглашение всё-таки пришло, — Герцен, Шевченко, Чернышевский. Через минуту к этому списку добавится ещё одна фамилия. Здесь же жил шеф жандармов Александр Бенкендорф. Позже — министры внутренних дел Плеве, Дурново, Столыпин. В общем, если бы у политического контроля существовал петербургский клубный дом, он выглядел бы примерно так. Причём за этим скромным фасадом скрывался не дом, а почти автономный квартал. Флигели тянулись вглубь, к нынешней улице Пестеля. Здесь были помещения для арестованных, архив, пятиэтажный Писарский флигель, корпус Департамента полиции. И, конечно, собственная типография... У ведомства, которое решало, какие чужие тексты можно печатать и читать, была своя типография. Печатное слово здесь определенно любили — просто не всякое. Чтобы понять, как работал этот дом, посмотрим на один его день. Точнее — на одну ночь, ночь на 23 апреля 1849 года. Петербург спит. Здесь же кипит работа. Из дома у Цепного моста один за другим уходят приказы на арест. Подписывает лично граф Орлов. Приказ короткий: арестовать отставного инженер-поручика и литератора. Обыскать квартиру. Все бумаги и книги опечатать. Арестованного вместе с ними доставить сюда, в дом у Цепного моста. Таких приказов в это утро много. Одного за другим сюда привозят задержанных. К вечеру их уже тридцать четыре. Около одиннадцати ночи всю группу выводят из дома и отправляют в Петропавловскую крепость. Имя одного из арестованных в предписании записано полностью: Фёдор Михайлович Достоевский. Что же такого сделал Достоевский? Читал! Если точнее — читал вслух письмо Белинского к Гоголю и давал его читать другим. Ещё высказывался против цензуры и не донёс на знакомых. То есть полный набор государственного преступника середины девятнадцатого века: прочитал чужой текст, обсудил его с друзьями и никого не сдал. Не оружие. Не подготовка восстания. Не подпольная типография. Письмо. Чужой текст, прочитанный вслух в комнате среди знакомых. За это Достоевского приговорили к смертной казни. Его вывели на Семёновский плац, поставили перед расстрельной командой — и только в последний момент объявили, что казнь заменена каторгой. У государства были очень серьёзные претензии к литературе. Ну что, обновим счёт. Здесь снова очко у власти. Причём без всяких спорных судейских решений. Великий критик пишет письмо великому писателю. Третий читает его вслух — и оказывается на эшафоте. Белинский пишет Гоголю. Достоевский читает. Три имени, на которых потом будут объяснять русскую литературу в школе, в одном полицейском деле. И дело это заводят здесь, в доме у Цепного моста. Правда, есть небольшая проблема: Третьего отделения давно нет. То самое письмо Белинского всё ещё читают. К 1880 году Третье отделение упразднили. Не из внезапной любви к свободе: на фоне революционного террора старую политическую полицию решили просто перестроить. Функции передали Департаменту полиции Министерства внутренних дел — и оставили здесь же, на Фонтанке. То есть реформу провели максимально бережно: сменили название на двери. Дверь оставили ту же. Так дом у Цепного моста и дожил в своей профессии до 1917 года. А дальше начинается то, во что трудно поверить. В 1918 году в особняке разместился Народный суд. В 1923-м — губернский. С 1940 года — Ленинградский городской суд, и он занимал этот дом до 2013 года. Так почти два века по этому адресу решались судьбы людей. Менялись учреждения. Менялись бланки. Адрес оставался. Взгляните наискось через Фонтанку. Прямо напротив — Михайловский, он же Инженерный, замок. Дом, который император построил, чтобы его не убили, — и в котором его убили. По эту сторону Фонтанки государство боялось своих граждан. По ту — государь боялся собственного государства. Страх, в общем, хорошо разместился на обоих берегах. Идём дальше.

  • Двухэтажный светлый фасад: самый страшный адрес империи выглядит подчёркнуто скромно
  • Ворота со стороны улицы Пестеля — за ними вглубь квартала уходили архив, типография и арестантская
  • Наискось через Фонтанку — Михайловский (Инженерный) замок
  • Пантелеймоновский мост в 90 метрах: цепной мост, стоявший здесь с 1824 года, дал зданию его прозвище
  • ✉️

    Письмо, за которое давали эшафот

    Письмо Белинского к Гоголю написано летом 1847 года как ответ на «Выбранные места из переписки с друзьями». Напечатать его в России было невозможно, и оно расходилось в списках. Через два года чтение этого письма вслух в кружке Петрашевского стало для суда достаточным основанием для смертного приговора. Тексту не требовалось быть напечатанным, чтобы стать преступлением, — хватало того, что его произнесли в комнате при свидетелях.

  • ⚖️

    Сто семьдесят пять лет по одному адресу

    С 1838 по 1880 год — Третье отделение. С 1880 по 1917-й — Департамент полиции. С 1918-го — Народный суд, с 1923-го губернский, с 1940-го Ленинградский городской суд, съехавший отсюда только в 2013 году. Учреждения, идеологии и государства сменялись, а функция здания оставалась ровно одна: здесь решали судьбу человека по бумагам о нём. Дом пережил три политических режима, ни разу не сменив специальности.

  🚀23 марта 1881 года приговорённый к смерти народоволец Николай Кибальчич написал в камере «Проект воздухоплавательного прибора» — первое в мире описание летательного аппарата на реактивной тяге. Он просил передать рукопись учёным. Начальник жандармского управления отправил её сюда, в Департамент полиции. Учёным её не показали: пакет запечатали и подшили к делу. Рукопись нашли в архиве только после Февральской революции и опубликовали в 1918 году. Государство казнило человека — и при этом бережно сохранило его текст в собственном секретном архиве, потому что уничтожать документы не полагалось по инструкции.

  Открыть в Картах
• 3

  Дом Мижуева (последняя квартира Карамзина)

  набережная реки Фонтанки, 26

  

  Здесь Карамзин писал «Историю государства Российского» — единственную книгу в империи, которую Александр I лично освободил от цензуры. Этажом ниже жил Павел Пестель, писавший конституцию в стол.

  Перед нами классицизм чистой пробы: колонны, треугольный фронтон, светлый фасад, всё симметрично и прилично. Дом построили в 1804–1806 годах. Авторство обычно приписывают Андреяну Захарову — тому самому архитектору, который построил Адмиралтейство, хотя полной уверенности здесь нет. Заказчиком был купец Мижуев, один из подрядчиков при строительстве Михайловского замка. Да, того самого, который мы видели через реку три минуты назад. Посмотрите теперь на углы дома. Они скруглены. Когда дом строили, соседние участки ещё пустовали, и здание стояло почти отдельно. Поэтому углы отделали так, будто на них действительно будут смотреть. Потом город подступил вплотную. Соседи появились. А круглые углы остались. Но пришли мы сюда не ради углов. Нам нужны два жильца. Первый — Павел Пестель. Его отец, Иван Пестель, был сибирским генерал-губернатором и несколько лет управлял Сибирью отсюда, из Петербурга. Удалёнку, как видите, изобрели довольно давно. Павел Пестель жил у отца после Бородинского сражения, восстанавливаясь после ранения, а потом ещё раз вернулся сюда в 1816 году. Через десять лет его повесят как одного из руководителей декабристов. Пестель написал «Русскую Правду» — проект совершенно другого устройства России. Без крепостного права. Без сословий. Без монархии. А дальше у рукописи начинается собственная биография. Перед арестами «Русскую Правду» зашили, обернули и спрятали в земле. Следствие нашло тайник и достало её обратно. Так проект будущей России буквально извлекли из-под земли — уже не как политическую программу, а как улику. Россия по Пестелю не состоялась. Зато рукопись отлично сработала на обвинение. А мы только что прошли по улице Пестеля. История, впрочем, любит поздние компенсации: человека казнили, проект похоронили, а имя в итоге всё-таки осталось на карте города. Теперь второй жилец. И здесь всё работает ровно наоборот. Осенью 1823 года в этот дом переезжает Николай Карамзин. Его квартира находилась не в парадной части с видом на Фонтанку, а дальше, во дворе, со стороны Моховой. Это была его последняя петербургская квартира. Здесь он работал над десятым и одиннадцатым томами «Истории государства Российского». И вот тут наш разговор о власти и слове делает довольно красивый кульбит. Карамзину разрешили печатать «Историю» без обычного цензурного рассмотрения. Не потому, что цензуру вдруг отменили. Просто Александр Первый лично сделал для Карамзина исключение — и помог профинансировать издание. То есть схема была примерно такая: — Пишите свободно. — Да, император разрешил. — Лично вам. В 1818 году первые восемь томов поступили в продажу сразу. Тираж — три тысячи экземпляров. Для начала девятнадцатого века почти литературный блокбастер: весь тираж разошёлся примерно за месяц. А теперь перенесёмся в 1824-й. Карамзин уже живёт здесь и выпускает следующие тома «Истории». Книги продают прямо в его квартире. Александр Тургенев пишет приятелю, что на соседнем Симеоновском мосту только и встречаешь людей, нагруженных томами Карамзина. За три дня продали девятьсот экземпляров. Теперь посмотрите вниз по Фонтанке. Симеоновский мост сегодня называется мостом Белинского. Да. Того самого Белинского. На прошлой остановке мы видели, как Достоевского едва не расстреляли за чтение письма Белинского. А здесь по будущему мосту Белинского несут разрешённого Карамзина. Через двадцать пять лет за чтение самого Белинского Достоевский окажется на эшафоте. Казалось бы, у Карамзина чистая победа слова. Цензора нет. Книги печатают. Тиражи сметают. Но есть маленький пункт, напечатанный невидимыми чернилами. Пушкин потом сформулирует его очень точно: освобождая Карамзина от цензуры, государь самим этим знаком доверия как бы налагал на него обязанность особой скромности и умеренности. То есть цензора из кабинета пересадили автору в голову. И вот как это выглядело на практике. Ещё до выхода «Истории» Карамзин написал для Александра Первого «Записку о древней и новой России» — довольно жёсткий разбор его реформ. Императору показать можно. Напечатать — нельзя. При жизни Карамзина «Записка» так и осталась в рукописи. Вот вам и свобода по персональному пропуску: одну книгу печатай без цензуры, другую держи в столе. А на «Историю» тем временем ходила эпиграмма: «В его “Истории” изящность, простота Доказывают нам, без всякого пристрастья, Необходимость самовластья И прелести кнута». Её обычно приписывают Пушкину, хотя авторство спорное. Получилось красиво: официальную историю печатают без цензуры. Насмешку над ней переписывают от руки. Поэтому счёт не меняем. Это третий вариант: не запрет и не свобода. Личное разрешение. Запомните: сегодня это ещё вернётся. И теперь — финал. 14 декабря 1825 года Карамзин своими глазами видел события на Сенатской площади. Вскоре он тяжело заболел и уже не оправился. В мае 1826 года умер в Таврическом дворце — до него мы сегодня тоже дойдём. А в июле того же года повесили Павла Пестеля. И вот теперь ещё раз посмотрите на этот совершенно спокойный, симметричный дом. Два жильца. Два текста. Один пишет историю государства — и получает личное разрешение императора печатать её без цензуры. Другой пишет проект государства без императора — и прячет его в земле. Одни тома несут через мост пачками. Другую рукопись выкапывают и приобщают к делу. Карамзин и Пестель. Один дом. Вопрос всё тот же: кто имеет право написать свою версию России — и что потом сделает с этим текстом государство.

  • Портик с колоннами и треугольный фронтон в центре фасада
  • Скруглённые углы дома — след того времени, когда соседних зданий ещё не было
  • Узкую щель между домами 24 и 26: в глубине виден дворовый флигель с ионическими пилястрами, оформленный специально под этот просвет
  • Через реку — здание цирка Чинизелли, первого в России каменного стационарного цирка
  • ✒️

    Свобода как личное разрешение

    «История государства Российского» — единственная книга в Российской империи, печатавшаяся без цензуры: Александр I освободил её от рассмотрения и оплатил издание. Пушкин описал условие этой сделки точнее всех: знак доверия «некоторым образом налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности». Цензуру не отменили — её перенесли внутрь автора. Такая свобода не является правом: она даётся конкретному человеку, действует, пока это угодно дающему, и не распространяется больше ни на кого.

  • 🎭

    Эпиграмма на неподцензурную книгу

    «В его „Истории“ изящность, простота / Доказывают нам, без всякого пристрастья, / Необходимость самовластья / И прелести кнута». Четверостишие расходилось в списках и традиционно приписывается Пушкину, хотя сам он в разное время от авторства открещивался, и текстологи считают атрибуцию спорной. Ситуация вышла зеркальная: единственное сочинение страны, освобождённое от цензуры, немедленно породило отклик, который можно было распространять только нелегально.

  📚Так Карамзин написал жене 11 марта 1818 года, когда трёхтысячный тираж «Истории государства Российского» был раскуплен меньше чем за месяц. Фраза звучит как жалоба на провал, а означает ровно обратное: книга кончилась, потому что её смели с прилавков. Для России начала XIX века это был первый случай, когда научный труд в восьми томах повёл себя как бестселлер, — и автору пришлось искать слова, которых для такой ситуации в языке ещё не было.

  Открыть в Картах

Как это работает

1. Откройте здесь или в приложении — одна оплата, без подписки.
2. Скачайте один раз; аудио и карта работают без сети.
3. Идите в своём темпе, начинайте и останавливайтесь когда угодно.

Другие прогулки в этом городе

• 

  Санкт-Петербург

  Авангард: от балкона до кочегарки

  Авангард: от балкона до кочегарки

  Сто лет амбиций на одном берегу: модерн строит рай с совами на фасадах, авангард арестовывает солнце, конструктивизм отменяет кухню, власть отменяет всех — а финал написан углём в котельной на Блохина.

  

  автор Fedor Samorodov

  • 3.3 ч
  • 6 км
  • 13 остановок

  Скоро будет доступно

  Смотреть маршрут
• 

  Санкт-Петербург

  Остров, который хотел стать Амстердамом

  Остров, который хотел стать Амстердамом

  У Петра был план: прорезать этот остров каналами и перенести сюда центр столицы. Каналы не прорыли, столица уехала — а остров остался. Идём смотреть, что бывает с утопиями: сфинксы старше города, дворец проворовавшегося губернатора и улицы-призраки несбывшихся каналов.

  

  автор Fedor Samorodov

  • 2.7 ч
  • 4.7 км
  • 15 остановок

  Скоро будет доступно

  Смотреть маршрут
• 

  Санкт-Петербург

  Коломна: за кулисами империи

  Коломна: за кулисами империи

  Тихий район, где великие князья прятали вторые семьи, императрица — новорождённого сына, а декабрьской ночью 1916 года в подвале на Мойке решилась судьба империи. Финал — у сцены, которая пережила всех.

  

  автор Fedor Samorodov

  • 2.3 ч
  • 4.1 км
  • 11 остановок

  Скоро будет доступно

  Смотреть маршрут